Желание выжить. Воспоминания ветерана трёх войн (М

В.С.- Родился 5/8/1923 в городе Харькове в семье врачей. Мой отец Лазарь Арьевич Сокольский 1887 г.р., уроженец Белостока, в 1915 году закончил медицинский факультет в университете Монпелье во Франции, вернулся в Россию, служил на фронтах Первой Мировой Войны полковым врачом 236-го Борисоглебского пехотного полка, был награжден орденами. В Гражданскую войну отец служил врачом в госпиталях Красной Армии, после войны работал в ряде больниц города Харькова, имел звание военврача 1-го ранга и с началом ВОВ, был мобилизован в армию и служил начмедом в полевых госпиталях на Волховском и 2-ом Белорусском фронтах. После окончания войны, в звании подполковника м/с, он вернулся в Харьков, и до своей смерти в 1950 году работал заведующим отделением в 7-й городской больнице.

Моя мама, Сокольская (Янова) Серафима Моисеевна родилась в 1888 году в Вильно, училась вместе с отцом в Монпелье, работала врачом - клиницистом, а в 1941 году добровольно ушла в армию, и всю войну прошла рядом со свои мужем, будучи заведующей госпитальной лаборатории и демобилизовавшись в звании майора медслужбы, мама, проработала до конца своих дней в 1-й городской поликлинике.

Старший брат, Георг, родился в 1920 году, и в 1937 добровольно ушел в РККА, поступил в Харьковскую школу Червонных старшин (красных командиров), в военное училище, созданное еще Щорсом в Гражданскую войну. После окончания командирской школы участвовал в войне с Финляндией, а 22/6/1941 вступил в бой на румынской границе в должности командира разведроты. Георг прошел всю войну на передовой (за исключением шести месяцев учебы на курсах при Военной Академии), отступал с боями до Сталинграда, а закончил свой боевой путь в Австрии, командиром стрелкового полка, кавалером семи орденов, в том числе ордена Ленина и двух орденов Боевого Красного Знамени. Георг демобилизовался из армии в 1956 году и поселился в Молдавии, где он являлся почетным гражданином ряда городов. Брат ушел из жизни в 1985 году.

Я в 1941 году закончил 10 классов харьковской средней школы №44, и планировал поступать в Харьковский автодорожный институт, но еще в мае сорок первого меня призвали в армию по сецнабору.

Г.К.- По примеру старшего брата Вам не хотелось стать профессиональным военным?

В.С. - Я очень любил автотехнику, водил машину и мотоцикл, разбирался в моторах, и меня увлекало автодело. Во дворе нашего дома находился гараж Осовиахима, и пожилой механик, немец Иосиф Карлович, учил меня вождению. "Платой за урок" была пачка папирос. Иосиф Карлович, сажал меня за руль, сам - рядом в кабине, с монтировкой в руках. В начале первого урока, показывая на лежащую на сиденье монтировку, он произнес - "Посмотри сюда. А теперь, гляди на дорогу. Поехали!".

А насчет военной карьеры, и, вообще, моего отношения к армии - физически я был готов к армейской службе, считался хорошим спортсменом, играл в волейбол, занимался легкой атлетикой в обществе "Динамо", и, как было положено, сдал нормы на значок ГТО.

В идеологическом плане мое поколение было подготовлено великолепно, в подавляющем большинстве мы были пламенными патриотами, готовыми выполнить любой приказ Советской Родины. И когда 20/5/1941 меня вызвали в военкомат и объявили, что, с сегодняшнего дня, я являюсь призванным в армию и после окончания школы буду зачислен на учебу в авиучилище, то я был в какой-то степени горд, что мне оказали такое высокое доверие и включили в спецнабор. Из нашего класса в него зачислили еще двоих ребят. В Харькове находилось несколько военных училищ: бронетанковое имени Сталина, Школа червонных старшин, училища связи, тыла, артиллерийское, военно-политическое, командирская пограншкола, военно-медицинское училище, пехотная школа, два авиационных училища и так далее. Так что, немало харьковских ребят сознательно выбирали для себя профессию военного, и поступали в эти училища, становились кадровыми командирами РККА.

Г.К. - Как Вы узнали о начале войны?

В.С. - 22-го июня в десять часов утра на стадионе "Динамо", должны были состояться отборочные соревнования на первенство республики по легкой атлетике. Тренеры велели прибыть пораньше. Когда я проснулся, то отца дома не было, его срочно вызвали в больницу. Пришел на стадион. Но соревнования почему-то не начинались, а потом их и вовсе отменили, нас отпустили по домам. Рядом со стадионом, на Белгородском шоссе проходило первенство Украины по велоспорту, мы пошли туда и именно там услышали речь Молотова. Дома, на мое "шапкозакидательское выступление", отец сказал - "Это немцы, сынок... И война будет долгой"...

Г.К. - Харьков бомбили в первый день войны?

В.С. - Нет. Авианалеты на город начались в июле, и бомбили в основном пригородную станцию Основа, крупный железнодорожный узел.

Г.К. - В какое авиаучилище Вас зачислили?

В.С. - В Роганское штурманское авиационное училище, незадолго до войны, во время "реформ наркома Тимошенко", переименованное в Харьковскую военную авиашколу стрелков-бомбардиров (ХВАШСБ), из которой, после финской войны, штурманов выпускали в части не в лейтенантском, а уже только в сержантском звании, как стрелков - бомбардиров. В первые дни июля сорок первого года я надел курсантскую форму и был зачислен в 4-ю учебную эскадрилью, которой командовал капитан Солдатенко.

Наша ХВАШСБ по материальной базе, учебному оборудованию, подбору преподавательского и летного состава считалась одной из лучших авиашкол в РККА.

Со мной вместе в авиашколе оказались мои близкие друзья: Лазарь Шлях, Лев Двосин, Володя Бобков. Наш спецнабор состоял из комсомольцев, (выпускников средних школ и частично студентов 1-х курсов), подходящих по здоровью для службы в летном составе ВВС. Поскольку набор был в основном харьковским, то получилось следующее - почти 50% курсантов составляли евреи. Мы прошли начальную подготовку, а потом начали учебу по программе подготовки штурманов на самолеты СБ и ДБ3ф.

Г.К. - Осенью сорок первого года Харьков стал прифронтовым городом, и, судя по воспоминаниям бывших курсантов ХВПУ А.Зубкова и М.Кракова, курсантские сводные батальоны были брошены на передовую.Курсантов-летчиков также привлекли к обороне рубежей под Харьковым?

В.С. - Курсантов-летчиков не трогали и с учебы не снимали. Наше участие в обороне города было довольно символическим, на крыши домов ставили авиационные ШВАК и ШКАС ы, и из курсантов формировали расчеты. Мы, во время налетов бомбардировочной авиации на город, стреляли по немецким самолетам "в белый свет, как в копеечку".

А вот наши инструктора, опытные летчики, принимали активное участие в воздушных боях и в бомбежках немецких тылов. Хорошо запомнился эпизод, когда наш начальник авиашколы, герой войны в Испании, полковник Белоконь, вместе со своим заместителем по летной подготовке майором Белецким на двух истребителях-"чайках" принудили немецкий "хеншель" к посадке на наш аэродром. з самлета вытащили немецкого летчика, на мундире которого висели два Железных креста. Все сбежались посмотреть на этого аса. Пленного привели к Белоконю, и тот, через переводчика, спросил у немца, за что летчик получил ордена. Летчик ткнул пальцем - "Этот за Испанию, а этот за Францию". Тогда Белоконь распахнул свой кожаный реглан, и, показывая на свои три ордена, сказал - "А это у меня за Испанию!".

В октябре 1941 года поступил приказ об эвакуации авиашколы на восток, и в ноябре мы уже продолжили занятия, дислоцируясь в урочище Бадальск под Красноярском.

Здесь в конце года был произведен выпуск старшего курса, и ребята, поступившие в училище на год раньше нас, отправились по фронтам.

Г.К. - В Сибири условия подготовки изменились к худшему?

В.С. - Нет, все по - прежнему было организовано на приличном уровне, хотя..., условия да и питание в Красноярске были похуже, чем в Харькове, - ведь шла война. Но командованием училища(авиашколы) делалось все, чтобы учебный процесс шел нормально. Полностью отрабатывалась теоретическая программа, продожались учебные полеты. У нас были замечательные инструкторы, хорошие опытные пилоты, которые учили нас, как надо бомбить не "по науке", а "по прицелу" - "по зрительному ориентиру", мы в учебных полетах прокладывали маршрут до подхода к цели, задавали курс пилоту, проводили ориентирование, выход на цель, и, определившись с целью, проводили сброс бомб. Для отработки штурманских и летных навыков у нас также были тренажеры "Батчлер" - ты сидишь в кабине, где все приборы идентичны приборам на ДБ3ф, и как будто видишь землю с высоты 1.500 метров, под тобой прокручивается полотно с земным рельефом, и создается впечатление, что ты действительно, на самом деле, находишься в полете. На таких тренажерах мы занимались решением полетных задач. Постоянно были тренировочные полеты, и хорошо запомнилось, как в феврале мне с инструктором пришлось экстренно садиться на лед Енисея, наш Р-5 попал в снежный заряд. Все курсанты выполнили по два обязательных парашютных прыжка с ТБ-3 .

И под Красноярском нас неплохо кормили, в летные дни даже выдавали "ворошиловский паек" - шоколад, масло, бисквиты.

Курсант. 1941

Г.К. - Курсанты получали также какую-то общевойсковую подготовку?

В.С. - Находясь "в карантине" мы прошли общий курс "молодого бойца" и все.

Но, как и в каждом учебном авиаотряде у нас был свой "пехотинец", заместитель командира по строевой, младший лейтенант Дорофеев. Он поначалу любил нас "погонять" с песнями на строевой подготовке, без устали "наводил шмон" в курсантской казарме, но как-то наш инструктор, младший лейтенант Темплицкий, уговорил Дорофеева слетать с ним на самолете Р-10, и Дорофеев, натерпевшись в полете всякого -разного (а полет прошел "по полной программе"), понял, какие перегрузки нам приходится выдерживать и к чему мы готовимся, и после этого прекратил нас донимать мелочами.

Г. К. - Когда курсанты узнали, что на их летной штурманской карьере, волей начальства, поставлен "жирный крест"?

В.С. - В начале мая 1942 года, когда наш курс прошел почти 90% практической летной и теоретической подготовки, и уже готовился к выпуску из авиашколы, нас построили и зачитали приказ Сталина о том, что в авиации кадров больше, чем самолетов, а в наземных войсках кадров катастрофически не хватает. Часть авиашкол по этому приказу расформировали, а часть, в том числе и нашу ХВАШСБ - существенно сократили. Словом, "рожденный ползать - летать не может", и наш курс был полностью расформирован. Одна группа курсантов была направлена сразу на фронт, стрелками-радистами. А я, с группой из 100 человек, был переведен в 1-ое Киевское Артиллерийское Училище - КАУ, дислоцированное в Красноярске рядом с нами.

К слову сказать, в конце войны, таких, "недоучившихся авиаторов", стали выявлять по сухопутным частям и отправлять обратно в авиаучилища, для продолжения учебы

Прошло еще тридцать лет и мы, выжившие на войне бывшие курсанты 4-й эскадрильи ХВАШСБ, собрались на встречу. Вот, посмотрите на эту фотографию, на ней мои товарищи, которым выпала судьба "спуститься с неба на землю", воевать с врагом на суше и выжить: Шлях, Литвинов, Гедройц, Пархомовский, Ливщиц, Сухаревский, два Шевченко, Чепа, Гаркуша, Лев, Дацюк, Меерсдорф, Полковников, Волченко и другие ребята...

Г.К. - Как "несостоявшиеся летчики" восприняли такой крутой поворот в судьбе?

В.С. - Было обидно..., но что поделаешь, нашему командованию дали такой приказ, и они его выполнили... Армия... Когда мы прибыли в КАУ, то с нами вместе учились уже немало ребят, отозванных на учебу с передовой, некоторые ходили с орденами и медалями на гимнастерках. Готовили в училище артиллеристов на гаубицы калибра 122-мм и 152 -мм. Мы прибыли в КАУ со своими "штурманскими линейками", и, благодаря им, любые артиллерийские задачи "щелкали как семечки". Единственное, что создавало для нас определенные сложности, так это кавалерийская подготовка, обязательная для всех курсантов артучилищ. Лошадей мы звали - "НУ-4" - "Неопознанная Установка-4 копыта". Конную подготовку вел у нас старший лейтенант Чарджиев, лихой наездник, гарцевавший на великолепном породистом коне, так он вдалбливал эту кавалерийскую науку в наши головы "дедовским методом" - первым ударом бил арапником по лошади, вторым - по седоку. Я научился ездить верхом, мне досталась послушная кобыла по кличке Река. На дежурства мы заступали с клинком и со шпорами на сапогах.

Вся наша подготовка длилась шесть месяцев, на выпускном экзамене я был "стреляющим" от нашего взвода. В ноябре 1942 года получил звание лейтенанта, два "кубика" в петлицы, и вместе с группой командиров был отправлен для получения фронтового назначения в Коломну, где находился Московский артиллерийский учебный центр.

Г.К. - С каким настроением ехали на фронт?

В.С. - С большим желанием, у меня было чувство, что уже пора воевать, сколько можно ждать. Меня направили на формировку 678-й ГАП, назначили КВУ (командир взвода управления) 4-й батареи. Во взводе управления было 3 отделения, чуть больше двадцати человек личного состава, все бойцы старше меня по возрасту. Командовал батареей капитан Сергеев. В январе 1943 года полк отправили на Воронежский фронт , на ликвидацию прорыва немцев под Касторной, там мы немного повоевали, и уже в марте 1943 года полк был передан на формировку 5-й гвардейской Танковой Армии.

Нас перебросили в Острогожск. В июне 1943 года на базе нашего полка были проведены сборы командного состава армии. Оборудовали полигон, на который притащили битые немецкие танки Т-3 и Т-4 , БТРы, на них на наших глазах наваривали дополнительную броню. А потом на эти сборы со всей армии согнали все, что может стрелять, начиная от орудий 45-мм, заканчивая крупным калибром. Проводились бесконечные учебные стрельбы, и позже, каждый офицер - артиллерист получил брошюру, в которой объяснялось, как и куда надо бить немецкие танки. Сборами руководил лично сам командарм, генерал Ротмистров, и когда он, в очках и с указкой в руках, объяснял нам " учебный материал", то производил впечатление профессора из университета, а не танкового генерала.

Г.К. - Расскажите об участии 678-го гаубичного полка в Прохоровском сражении.

В.С. - Восьмого июля полк совершил марш из Острогожска к линии фронта. Наша 4-я батарея, а потом и весь полк вошли в передовой отряд армии, "в отряд генерала Труфанова", в который, помимо танков и мотострелков, включили отдельный мотоциклетный полк, ИПТАП, и наш ГАП. Наша 4-я батарея шла головной в полку и, преодолев 250 километров, к 10-му июля мы вышли в район сосредоточения.

Нашей 5-й гв ТА поставили задачу - начать наступление 12-го июля на рассвете, а отряд генерала Труфанова был выведен в резерв Армии.

Как я сейчас знаю, мы были в полосе 69-й Армии. На рассвете 12-го июля нас срочно выдвинули на левый фланг армии, и после войны я узнал из мемуаров, что именно там возникла угроза прорыва немецкого ТК. И с 12/7/1943 по 15/7/1943 наш полк трое суток вел непрерывный ожесточенный бой в районе сел Ржавец-Рындинка. Я тогда понятия не имел, какие части мы поддерживаем, и только через десятки лет прочел, что 12/7/1943 в группу генерала Труфанова, в спешном порядке перебросили и влили одну ТБр из 2-го гв. ТК и 2-ую Мех. Бр. из 5-го гвардейского мехкорпуса. Но тогда, в сорок третьем понять логику происходящего я конечно не мог. Мы постоянно меняли НП и огневые позиции, то поддерживали огнем контратаку наших танков, то вели заградительный и отсечный огонь, били как по выявленным целям, так и по площадям, но на прямую наводку нас не выводили. Нас все время бомбили и обстреливали из орудий и минометов. Сплошной линии фронта не было, перед орудиями гаубичного полка и ИПТАПа держала оборону наша мотопехота. Немецкие танки находились от наших огневых позиций в 300-400 метрах. Все небо было в черном дыму, горели немецкие и наши танки, горела земля. Но в горячке боя особого страха не возникало, все спокойно делали свою работу под огнем противника.

Ночью с 15-го на 16-ое июля, немцы окончательно выдохлись, и нам приказали подготовиться к контратаке, и я со своими бойцами из взвода управления, с группой из десяти человек, пошел на рассвете к высотке, на которой решил сделать НП. Но видно немцы эту высотку тоже облюбовали и они встретили нас огнем.

Стали подниматься по скату, и тут с боку по нам ударили из автоматов немцы. Две пули попали мне в левую руку, а одна в лицо. Мы потеряли двоих убитыми, и еще двое были ранены, но немцев отогнали, и мой помкомвзвода остался с уцелевшими оборудовать НП, а меня вывели с места схватки в тыл, до медсанбата стрелковой дивизии, где сразу засыпали раны стрептоцидом, перевязали, и вынесли на поляну, где сортировали раненых. Мне, как имеющему лицевое ранение, на грудь медики прикрепили "красную карточку передового района", что означало - эвакуация в первую очередь.

Оказался я в Мичуринском госпитале, где мне "собрали руку", так как был "осколочный перелом" кости под плечевым суставом и наложили гипс. А лицевое ранение оказалось не тяжелым, просто пуля прошла по касательной и челюсть не раздробило.

Г.К. - Долго лежали в госпиталях?

В.С. - Почти до зимы. Из Мичуринска меня перевезли в Свердловск, где мне снова сломали руку, поскольку кости срослись неправильно. Но и эта попытка оказалась не особо удачной, раненая рука так и осталась укороченной. Вся моя палата состояла из "самолетчиков", раненых с гипсовой вытяжкой на покалеченных руках.

Среди раненых был офицер, который на нашем гипсе рисовал батальные сцены, гербы, череп с костями, бутылки водки с игральными картами и комиссар госпиталя, заходя к нам в палату, сразу хватался за голову, увидев "нашу картинную галерею", после чего нам снимали гипс. Мы умудрялись ходить "в самоволку", вылезали через окно, посещали Театр музыкальной комедии, где специально были забронированы места для орденоносцев. У нас на палату было достаточно орденов и несколько комплектов обмундирования, и госпитальное начальство устраивало "шмон", пытаясь обнаружить спрятанную форму. Но все было тщетно, найти ее они не смогли. В палате стояли бюсты вождей, внутри полые, так там мы и прятали форму, необходимую нам для "самоволки". Один раз случайно встретил в городе свою бывшую одноклассницу, и она рассказала, что "по сарафанному радио", через наших соучеников, ей еще в августе стало известно, что я убит под Курском. Как-то в нашу палату принесли газету "Красная Звезда" и в ней я прочел заметку, что в Кремле М.И.Калинин вручил награды группе военнослужащих, и в списке награжденных орденом Красного Знамени значился капитан Г.Л. Сокольский, то есть, мой брат, о котором я с начала войны не имел никаких сведений. Тут же написал письмо в редакцию, и мне ответили, что это действительно мой брат, и что ему был вручен орден БКЗ за то, что он, еще в 1941 (!) году, вывел из окружения остатки стрелковой дивизии, и вышел к своим вместе со знаменем дивизии. Мне также сообщили полевую почту брата, но когда я туда написал, пришел ответ - "адресат выбыл". Разыскали мы друг друга только после войны, когда все вернулись в Харьков и тут выясняется, что брат меня раньше и не пытался найти, считал меня погибшим.

"Его величество случай" сыграл над нами грустную шутку. Мир тесен, как говорится, и обстоятельства сложились так, что в полк, в котором служил мой брат, пришел с пополнением мой одноклассник, которому ранее уже кто-то из наших товарищей по школе написал, что "Витька Сокольский убит под Прохоровкой", и одноклассник сразу поделился с братом этой "печальной вестью". Поэтому у меня есть племянник Виктор, названный братом "в память обо мне"...

Cтарший брат Георг,

командир стрелкового полка

Г.К. - А с родителями Вы имели связь?

В.С. - Да, и когда меня выписали из госпиталя, и дали месячный отпуск по ранению, то мне некуда было ехать, и я отправился к родителям на Волховский фронт . Я с ними переписывался и "между строчек" и "мимо зоркого ока" военной цензуры, отец написал, где находится их госпиталь, мол, "...встретил нашего общего знакомого Петрова там, где снимали фильм про Груню Курнакову...". А фильм "Соловей-соловушка или Груня Курнакова" рассказывал о "Прохоровской мануфактуре" в поселке Боровичи, и я сразу поехал на Волховский фронт , и нашел Харьковский Полевой Передвижной Госпиталь-ППГ, где служили родители. Месяц провел со своими родными, и, когда пришло время проходить медицинскую комиссию, и чтобы не было различных разговоров и кривотолков, я поехал на комиссию в СанУправление фронта.

Мог получить "ограничение годности", но подумал, потом станут говорить, что "пристроился по блату", да я и сам не навоевался еще вдоволь. Пришел на комиссию: - "Как себя чувствуете?" - "Хорошо" - "На что жалуетесь?" - "Жалоб нет".

Весной 1945 года у меня совершенно неожиданно произошла вторая встреча с родителями. Наш 233-й тельный танковый полк понес большие потери и под городом Дейтч-Айлау нас оставили на пополнение и доукомплектование. Танки должны были поступить на станцию Яблоново, куда наши железнодорожники подводили новую коллею. Меня послали на станцию, выяснить у коменданта срок прибытия эшелона с техникой. Я все уточнил, и тут мое внимание привлек стоящий на путях эшелон с красными крестами на теплушках. Вдоль состава стояли молоденькие девушки в военной форме и в мои 21 год пройти спокойно мимо такого "цветника" было нереально.

Я подошел к девушкам, познакомился, завязался оживленный "треп", в ходе которого выяснилось, что все девушки прибыли в Пруссию вместе со своим госпиталем, в котором начмедом служит подполковник м/с Сокольский. Словом, когда я, в сопровождении ликующего "экскорта", ввалился в теплушку, где находилось госпитальное начальство, то у папы и мамы, в прямом смысле этого слова, "глаза полезли на лоб" от удивления.

Г.К. - Что произошло с Вами по прибытии на Ленфронт?

В.С. - Явился в штаб артиллерии фронта, где в отделе кадров, просмотрев мое личное дело, сказали - "Да вы у нас почти готовый летчик! Вот вы то нам и нужны. Авиационную пушку знаете? У нас в учебном полку на Т-60 такие пушки, нужен инструктор".

И на две недели меня отправили в учебный танковый полк, и в моем личном деле появилась запись - "танковый техник". Но уже 1/1/1944 я получил направление на должность командира батареи самоходных установок СУ-76 в 1902-й САП, которым командовал подполковник Николай Грдзенишвили. Комполка было тогда лет сорок, это был невысокий грузин плотного телосложения, хороший и порядочный человек.

Г.К. - Какова была организационная структура 1902-го САП?

В.С. - Полк состоял из 4-х батарей, по 5 самоходок в каждой.

Г.К. - После того как Вы воевали в должности КВУ в ГАПе, были сложности принять под командование батарею САУ?

В.С. - Я не думаю, что были особые сложности. Самоходки и полевые орудия предназначались для решения одних и тех же задач на поле боя, как говорили тогда - "те же штаны, только пуговицы назад". Чтобы воевать на СУ-76 , не надо было быть танкистом, "наблатыкаться" можно было быстро.

Г.К. - Как солдаты называли свои установки?

В.С. - В основном наши СУ-76 удостаивались от бойцов следующих "кличек" и "эпитетов" - "голожопый фердинанд", "Прощай Родина" , и "БМ-4 - братская могила на четверых".

Г.К. - Подобные "прозвища" отражали действительность?

В.С. - Придумали САУ умные люди. Для сопровождения пехоты, подавления немецких огневых точек и артиллерийских батарей, уничтожения ДЗОТов и борьбы с танками наши установки были эффективны и необходимы. Да вот вся беда заключалась в том, что наши СУ-76 всегда гнали в атаку в одном ряду с Т-34 , и мы горели как свечки. И нередко все эти атаки были на сплошное "Ура!", без разведки и должной поддержки.

Г.К. - Когда 1902-й САП начал боевые действия в операции по окончательному снятию блокады Ленинграда?

В.С. - 12/1/1944 мы наступали через Пулково на Красное село, Красногвардейск (Гатчину) в полосе 67-й Армии. Самоходки атаковали одну деревню, но наша пехота, двигавшаяся цепями перед нами, залегла под сильным немецким огнем. САУ тоже остановились, вели огонь с места. Вдруг моя установка дернулась, и пошла вперед без команды. Мой механик-водитель Ким Байджуманов, молодой парень, татарин по национальности, не реагировал на команды, машина шла прямо на деревню, и за моей установкой вперед рванули еще две СУ-76 . Влетаем в деревню, немцы разбегаются по сторонам, и тут самоходка врезается в избу и останавливается. Оказывается, что в самоходку влетела болванка, пробила грудь механика- водителя, и он уже мертвый, в последней конвульсии, выжал газ, и наша самоходка все время двигалась вперед.

На Кима, я, после боя, заполнил наградной лист на орден Отечественной Войны 1-й степени (посмертно). В следующем бою мою самоходку сожгли, и мне пришлось пересесть на другую машину. Через десять дней после начала наступления в полку осталось только 3 СУ-76 . Комполка приказал мне собрать "безлошадных" механиков - водителей и выехать с ними в Ленинград на завод имени Егорова (на танко-ремонтный завод) за пополнением и техникой. Поехали на БТРе, и когда мы добрались до Пулковских высот, то увидели, что все небо над Ленинградом в прожекторах и в разрывах. Подумав, что это немцы, "под занавес" пытаются разбомбить город, решили переждать авианалет, но время поджимало, я приказал всем лечь на днище БТРа и так мы заехали в город. Но далеко пробраться мы не смогли, так как улицы были буквально забиты людьми. Нас, чумазых и закопченных, вытащили "на свет божий", обнимали, целовали, пытались качать, совали нам в руки вино и водку. Люди пели, плакали, плясали. Это было 28-го января 1944 года - Ленинград праздновал окончательное снятие блокады. Что еще запомнилось из тех зимних дней?..

Бои за Лугу, где немцы использовали для себя наш старый оборонительный рубеж.

Приказал мне комполка взять 3 самоходки, перекрыть одну из дорог из города и встать в засаде у речки. Двое суток мы просидели в этой засаде, зачем? - не знаю, немцы так и не появились перед нашей засадой, но эти 48 часов стоили нам много нервов. По участку, на котором стояли замаскированные СУ-76 , безостановочно била немецкая артиллерия, вела "огонь по площадям". И мы, сжираемые вшами, коченея от холода (двигатель в засаде завести удается крайне редко), не имея права обнаружить себя и открыть ответный огонь, все это время ждали - когда по нам попадут...

После выполнения этого задания командир полка приказал мне сдать батарею и вступить в должность ПНШ-2, начальника разведки полка.

Вызывает начальство и говорит, что у немцев в Луге находятся большие склады химоружия, и отдается приказ: - блокировать пути вывоза химбоеприпасов, войти в контакт с партизанскими отрядами, действовавшими в этом районе и провести операцию с ними вместе в немецком тылу. На задание пошли 12 машин, под командованием майора Нивина, замкомандира полка. Подходим к какой-то речушке, скованной льдом, но сразу видно, что лед не выдержит нашу самоходку. Рядом "дохлый" мостик и майор решил, что будем переправляться по нему. Одиннадцать машин прошли по мостику благополучно, я сел на броню последней самоходки, держался за пушку, машина медленно въехала на мост, но через несколько мгновений он не выдержал, и мы "кувыркнулись" с этого треклятого моста. Меня впрессовало в лед, да еще придавило скатанным брезентом, я провалился в воду и стал тонуть, но мой помпотех Саша Смирнов каким-то образом вытащил меня из воды. А мороз в тот день стоял больше двадцати градусов.

Весь экипаж успел выскочить из самоходки. Меня обтерли, дали выпить спирта, и мы пошли в бой. Когда у меня после войны родился сын, то я назвал его в честь моего спасителя - Александром. С партизанами мы встретились, склады блокировали, а были там химические боеприпасы или нет - я не знаю.

Г.К. - Что входило в обязанности ПНШ-2 в САПе? Какие силы были в его подчинении?

В.С. - В моем подчинении был взвод разведки лейтенанта Жарикова, 25 человек.

Взвод имел бронемашины, а позже мы захватили немецкие бронетранспортеры "ганомах", и передвигались на них. В теории, в наступлении, на меня и моих подчиненных возлагалась разведка минных полей, обнаружение противотанковой артиллерии и других огневых средств противника, а в действителнсти, в 90 % случаев, разведку использовали или в качестве передового отряда, или придавали по отделениям батареям, использовали для разведки передовой. А в ходе боя обычно были следующие "боевые разведзадания" - "Где связь с первой батареей?! Где четвертая батарея!?", это означало - "иди и ищи".

Г.К. - Какие потери понес 1902-й Краснознаменный ордена Ленина и Суворова 3-й степени САП в ходе Ленинградской наступательной операции?

В.С. - За два месяца наступления наш САП безвозвратно потерял примерно два полных состава. Когда в марте 1944 года мы вышли на шоссе Псков-Остров, и атаковали станцию Стремутка, чтобы перерезать это шоссе и ветку железной дороги, то в этом бою были сожжены и подбиты последние самоходки полка.

Нас вывели в тыл на переформировку под Москву, в центр подготовки самоходной артиллерии. Мы получили новые установки, личный состав, и уже в мае нас отправили в Белоруссию, под Могилев, в полосу обороны 49-й Армии, где мы готовились к наступлению. Наш полк был зачислен в армейский ударный передовой отряд, которому предстояло после прорыва немецкой обороны, действовать в немецком тылу, пройти рейдом на максимальную глубину, перекрывая противнику дороги к отступлению. 23/6/1944 штрафники форсировали реку Проня и захватили плацдарм, на который понтонеры сразы подвели наплавной мост. Утром мы ушли в рейд по этому мосту на Могилев. Двадцать четвертого числа мы уже были на реке Бася, на следующий день на реке Реста, а двадцать шестого прорвались к Днепру в районе села Лупполово (пригород Могилева), и здесь, нас, вместе с танковой бригадой и ИПТАПом, повернули на север, где мы форсировали Днепр и вышли на стык трех шоссейных дорог, на Минск и Гродно и на минском шоссе встали в засаду. На нас пошли немецкие войска, прорывающиеся на запад, бой длился целые сутки, но мы не дали им пройти и ускользнуть из окружения. Мы находились на южной "границе Минского котла", и обстановка напоминала "слоеный пирог", наши и немецкие части перемешались, днем мы колонной движемся на запад, а ночью по нашим следам, тем же маршрутом, идут немцы, истребляя по ходу наши тыловые части и затрудняя подвоз горючего для бронетехники. Нашей передовой колонне приходилось останавливаться и занимать круговую оборону, нас снабжали горючим даже с воздуха с ПО-2 , самолеты садились в поле рядом с танками и самоходками. Двенадцатого июля мы пошли на Мосты и вышли к Неману, но все переправы через реку были уничтожены немцами. Ширина реки перед нами была примерно 170-200 метров.

На подходе к реке мы захватили большой обоз, состоявший из подвод, на которых на запад уходили с немцами мужики и бабы, видимо, немецкие пособники. Стали делать штурмовую переправу, мужиков "мобилизовали", предупредили их - "убежит один - расстреляем всех", разбили этих "помощничков" на "десятки", они разбирали старые дома, делали клети, и к утру был готов настил, а чуть выше по течению наши ребята еще обнаружили брод. Мы преодолели водный рубеж и вскоре были возле Белостока, но наш отряд оказался полностью отрезан от других, все остальные подразделения безнадежно отстали. Поляки видели нас, но никто не выдал немцам. На окраине Белостока был старый военный городок, в котором в тридцатые годы размещались польские уланы, и в городке находился костел. Помню, как вылез из САУ и зашел в этот костел, а там находился ксендз, великолепно говорящий по-русски. Выяснилось, что он бывший петербуржец. Кснедз показал мне свою изумительную библиотеку, и на одной из полок, рядом с энциклопедией Брокгауза и Эфрона и "Историей Государства Российского", я увидел книги Маркса, Ленина, Энгельса, и даже работу Сталина "Вопросы ленинизма".

Я спросил ксендза, с чего это он вдруг, держит в своем книжном собрании такие книги, и как его немцы за это не расстреляли? на что поляк ответил - "Нам разрешено папской буллой иметь такие книги, мы ведь обязаны знать психологию нашего противника".

После Белостока мы пошли на Нарев, и там, 6/9/1944, в бою за местечко Остроленка, я был ранен пулеметной очередью.

Г.К. - И что произошло с Вами после этого ранения?

В.С. - Пока я месяц лежал в госпитале, мой 1902-й САП перебросили на соседний 1-й БФ, и после выписки меня направили начальником разведки в 233-й отдельный танковый полк - ОТП фронтового подчинения. Полк имел на вооружении танки "валлентайн" МК3А, вооруженные 57-мм пушкой, обладавшие "вязкой" броней и скоростью передвижения 25 км/ч. В экипажах по 4 человека. В полку 7 рот, в каждой роте по 9 танков + танк ротного командира. Нас придали 3-му Танковому Корпусу.

Личный состав 233-го ОТП сплошь состоял из молодежи, например, командир полка Климанов и начштаба, майор Олег Дударев, были с 1922 года рождения, а все ротные командиры с 1924 г.р. Разведка полка имела американские БТР М-4-М-47 с пулеметами системы Брена, в полку были машины "доджи?" и грузовые "форды".

Г.К. - Насколько служба в ОТП отличалась от службы в САПе?

В.С. - Я вам честно отвечу, что меня и других, воевавших в 1945 году в 233-м ОТП, образно выражаясь, война "задела по касательной", ничего особо героического полку сделать не удалось. Полк часто находился в резерве фронта, и пока мы на нашей малой скорости доходили куда-либо, то все уже заканчивалось без нас. Так, например, произошло при штурме Штеттина, когда полк придали 8-му Механизированному Корпусу, но и тут мы оказались "не пришей рукав". Бои, в которых полк принял активное участие и понес серьезные потери, произошли под Млавой, и в январе 1945 года при взятии прусского города Дойче-Лау, который сходу захватили кавалеристы из корпуса, кажется, генерала Осликовского. Когда брали Росток, то пока мы на своих "крейсерских" скоростях до него "дочапали" - с немцами в очередной раз уже разобрались и без нашего полка. Второго мая 1945 года мы вышли к морю и на этом война для нас закончилась.

Г.К. - Отношение к гражданскому немецкому населению со стороны танкистов?

В.С. - "На войне как на войне", конечно, и "трофейничали", да и "девок щупали", не без этого, но я ни разу не видел случаев прямых жестоких издевательств по отношению к цивильному немецкому населению. Когда почти без боя взяли Росток, то уже на следующий день в город был введен полк из состава частей по охране тыла, со специальной задачей - для поддержания порядка. Отношения с местными немцами были неплохими, наши тыловые службы сразу организовали пункты питания для гражданских жителей города. Можно было увидеть следующую картину: лежит на мостовой наш офицер, пьяный "в дым", а два пожилых немца пытаются поднять его, объясняя другим - "Он не мертвый, он больной, ему надо срочно помочь".

Г.К. - Как складывалась Ваша армейская служба после войны?

В.С. - В сентябре 1945 года меня перевели служить начальником штаба отдельного самоходного дивизиона 193-й СД, но вскоре меня направили в отдельный мотоциклетный батальон, где я снова был в должности начальника штаба.

В этот батальон входили 2 мотоциклетные роты, рота БТР, рота танков Т-34 , батарея 76-мм орудий и "внештатная" рота, состоявшая из 16 машин-"амфибий" марки "Форд".

Мы получили мотоциклы "харлей", предназначенные для американской военной полиции, и развивавшие скорость 100 миль в час.

Служил я в Северной Группе Войск в Польше, но в 1948 году нашу дивизию вывели в Белоруссию и влили в 5-ую гвардейскую ТА. Я стал начальником штаба мотострелкового батальона, закончил годичную Высшую бронетанковую школу в Ленинграде, далее - курсы "Выстрел", служил в оперативном отделе дивизии, стал начальником штаба полка.

Дальнейший мой армейский путь пролегал в Дальневосточном Военном Округе, в таком "замечательном" месте, как Занадворовка, (где, как говорили в армии - "широта крымская, а долгота колымская"), в 40- й Ордена Ленина Хасанской мотострелковой дивизии, был старшим офицером (начальником направления) оперативного отдела штаба армии. Дослужился до звания полковника, и в 1969 году уволился из армии по болезни в запас с должности начальника оперативного отдела дивизии.

Вернулся после демобилизации в свой родной Харьков, был на советской и профсоюзной работе, служил в Харьковском военкомате.

Интервью и лит.обработка: Г. Койфман

Нормальный немец, хороший зольдат, а его отношение к партии и лидеру изложено в описании речи Гёринга в Шпортпаласте, фантазии на счёт парада после победы на Востоке и титула "Величайший Полководец Всех Времён". Например, командующий Кригсмарине гросс-адмирал "Папаша Дёниц" на Нюрнбергском процессе так и сказал, дословно: "я никогда не состоял в НСДАП, эта идеология вышла из масс рабочих,бюргеров и (гнилой) интеллигенции и никогда не была популярна в среде военных." Получил 10 лет и отсидел от звонка до звонка в Шпандау.

Оценка 5 из 5 звёзд от Кощей 29.12.2017 10:22

Достаточно интересная книга, передающая не только хронологию событий, но и попытки автора(во время войны и после) разобраться в причинах происходившего. Все описано достаточно честно - интересно было прочитав воспоминания о последних боях на территории Латвии сравнить это с другими источниками. Да, действительно количество захороненных красноармейцев в братских могилах под Эргли и в Курземе впечатляет. Почем зря столько красноармейцев угробить.... вечная память.....
Что касается солдат вермахта все-таки большей частью им тоже мозги мыли нормально, хоть и не всегда беспричинно - оказаться в плену или под колпаком своих СД, СС было страшнее, чем погибнуть. Хоть по правде и вояки они были нормальные. Что касается плена, хоть и нехорошо, но ни есть жалко. Такие страхи, такие ужасы и не слова, что делали с русскими - после месяца в нашем саласпилсском шталаге 350 Сибирь бы курортом показалась.

Оценка 5 из 5 звёзд от ако 04.03.2016 16:50

Из 12-ти вернулись трое, причем двое глубокими инвалидами
издержки патриотизма
немцы любили фюрера, он избавил их от необходимости думать
многие русские любят Сталина - по той же самой причине

В первые минуты войны, в 4 часа утра, гитлеровцы обрушили страшный удар на спящую страну, и этот страшный удар первыми приняли на себя пограничники.

По планам гитлеровцев на захват и уничтожение застав отводилось 20-30 минут. Но молодые солдаты пограничники поломали все тщательно расписанные планы гитлеровского командования, первые заставы пали только к 9 часам утра.

Государственную границу СССР от Баренцева до Черного моря на 22 июня 1941 года охраняли 715 пограничных застав, 485 из них в этот день подверглись нападению со стороны войск фашистской Германии, остальные заставы вступили в бой 29 июня 1941 года.

Все пограничные заставы стойко обороняли порученные им участки: до одних суток – 257 застав, свыше одних суток – 20, более двух суток – 16, свыше трёх суток – 20, более четырёх и пяти суток – 43, от семи до девяти суток – 4, свыше одиннадцати суток – 51, свыше 12 суток – 55, свыше 15 суток – 51 застава. До двух месяцев сражалось 45 застав.

Они дрались в полном окружении, без связи, с превосходящими силами противника, превосходство немцев было 30-50 кратным, а на направлениях главного удара, достигало и 600 кратного превосходства. Не говоря уже о том, что немцы применяли артиллерию, танки, самолеты. пограничники могли противопоставить всему этому только винтовки, 2-4 пулемета, гранаты. Стандартная пограничная застава насчитывала 62- 64 бойца.

Но был один участок границы, который врагам так и не удалось пройти.

12 застав 82-го Рескитентского пограничного отряда Мурманского округа с 29 июня по июль 1941 года отражали многочисленные атаки финских подразделений, которые вклинились на территорию Советского Союза. Третьего августа враг был выбит с советской земли, и больше не смог преодолеть границу до окончания войны.

На советско-германской границе - 40963 советских пограничника приняли первый удар, 95% из них числятся пропавшими без вести.

Почти все немецкие командиры, которые командовали штурмовыми ротами, которые должны были захватить заставы, отмечают необыкновенную стойкость советских пограничников.

Уже на вторые сутки войны Гитлер издал приказ, что комиссаров и пограничников в плен не брать, а расстреливать на месте.

За месяц войны с Францией, Германия потеряла 90 тысяч солдат, а за первый день войны с СССР - 360 тысяч.

Ни одна застава (НИ ОДНА), не дрогнула, не отступила, и не сдалась!

Вот как описывает штурм одной из пограничных застав зам.командира немецкой роты:

"После артподготовки минометной батареи, мы поднялись и пошли в атаку на небольшую сторожевую заставу русских, от границы до русских было метров 400. Горели строения, клубилась пыль от взрывов, русские подпустили нас на 150 метров, упали зеленые насаждения, которые маскировали их огневые точки, и ударили пулеметы и винтовки.Русские стреляли удивительно точно, такое впечатление, что там все снайперы. после третьей атаки мы потеряли почти половину роты. Солдаты все были обстрелянные, со своей ротой, я с боями прошел всю Польшу.

Я слышал, как ругался по рации командир батальона, распекая командира роты.

Четвертую атаку, после минометного обстрела позиций русских, возглавил командир роты. Русские подпустили нас, и открыли огонь, почти сразу был убит командир роты, солдаты залегли, я приказал забрать командира и отходить. пуля попала ему в глаз и снесла половину черепа.

Сторожевая застава была расположена на небольшом холме, справа - озеро, а слева - болото, обойти не получалось, приходилось штурмовать в лоб. Весь подъем холма был усеян телами наших солдат.

Приняв командование, я приказал минометчикам расстрелять по этим чертовым русским весь боезапас. Казалось, что после обстрела там ничего не осталось живого, но поднявшись в атаку, мы снова были встречены прицельным огнем русских, хотя и не такой плотности, русские стреляли очень расчетливо, видно берегли патроны. Мы снова откатились на исходные позиции.

Связист вызвал меня к рации, на связи был командир полка. Он потребовал командира, я доложил, что он погиб и я принял командование. Полковник потребовал немедленно взять сторожевую заставу, т.к. срывается план наступления полка, который уже должен был выйти к перекрестку шоссейных дорог в 12 километрах и перерезать его.

Я доложил, что еще одна атака и в роте не останется солдат, полковник подумал, и приказал дождаться подкрепления, и самое главное, он направил нам полковую батарею.

Через полчаса подошли резервы, пушки поставили на прямую наводку и начали расстреливать огневые точки и окопы русских.

Шел уже пятый час войны. Я поднял солдат в очередную атаку, на позициях русских все дымилось и горело.

Русские снова подпустили нас на 150 метров и открыли винтовочный огонь, но выстрелы были редки и уже не могли нас остановить, хотя мы и несли потери. Когда осталось метров 30 в нас полетели гранаты. Я упал в воронку от снаряда, а когда выглянул то увидел что 4 русских, перевязанных окровавленными бинтами, бежали в штыковую атаку, а впереди неслись, злобно скалясь, их сторожевые псы.

Одна из собак нацелилась мне в горло, я успел выставить локоть левой руки, пес вцепился в руку, от боли - злости, я разрядил в собаку весь пистолет.

Через несколько минут все было кончено, где-то стонали наши раненые, солдаты были настолько злы, что шли вдоль разрушенных окопов и расстреливали трупы русских.

Вдруг раздались винтовочные выстрелы, кто из солдат упал сраженный пулей, я увидел, что в проеме разрушенного и горящего здания стоял русский, и посылал пулю за пулей. На нем горела одежда, волосы, но он кричал и стрелял. Кто-то кинул в проем гранату и этот ужас закончился.

Я смотрел на убитых русских, молодые 18 - 20 лет, все погибли в бою, многие сжимали в руках оружие, я радовался, что этот ад для меня закончился, разорванные связки не скоро заживут и я буду избавлен от всего этого ужаса еще долго".

Материал к публикации подготовил

Из воспоминаний Андриана Алексеевича НАЧИНКИНА

А. А. Начинкин – воентехник II ранга, командир взвода 13-го танкового полка 7-й танковой дивизии 6-го механизированного корпуса. Свою героическую жизнь он перенял у своего отца, полного георгиевского кавалера, героя Первой мировой войны Алексея Матвеевича Начинкина. Наряду с солдатами-победителями он дошёл до Берлина.
... за войну Андриан Алексеевич был дважды пленён. Навсегда была изувечена левая рука. Перебитые сотнями осколков ноги не позволяли ему передвигаться без костылей. Тяжелейшая контузия повлекла за собой потерю слуха и зрения. Но он никогда ни о чём не жалел. Нет, он не считал себя героем. Он говорил, что просто выполнял свой долг.

«22 июня 1941 года. 3.30 утра. Ещё солнышко только-только показалось из-за горизонта, как немецкие самолёты начали нас бомбить. Нам повезло, нашей бригадой командовал опытный майор Лагутин, Герой Советского Союза. Последнюю неделю до войны он заставлял экипажи спать около танков в палатках. Так мы и поступали. Те, кто в ту ночь остался ночевать в казармах, были уничтожены утром во время бомбёжек. Бомбардировщики бросали бомбы, а штурмовики – расстреливали. Но нам повезло, наш танковый батальон практически не пострадал в первую бомбёжку. Одного патруля всё ж таки убило. Мы увидели смерть первый раз: оторванная рука прямо с рукавом на ветке сосны, вороночка на земле, а в ней горелое мясо. Как оно пахнет! Это отвратительный запах. Один только он был убит, но нас всё равно это потрясло. Рядом был автобат, и вся бомбёжка пришлась как раз на него. И чёрный дым застелил весь наш лес. Командир батальона быстро сообразил, что это всё не провокация. Что началась война. Флажками он дал нам сигнал: «Делай, как я». Все бросились в танки и вытянулись из леса на Варшавское шоссе. Дорога была закрыта деревьями и напоминала туннель. В этом зелёном туннеле мы и вытянулись. И сколько немец ни пытался – очень мало попадал. Тогда мы потеряли три танка, потому что в них авиационный бензин и эти танки очень быстро горят.
Мы прибыли в другой лес. У нас там были подготовленные запасные позиции. Быстренько пришла походная кухня. Она сварила завтрак – пшённый концентрат. «Команда получить завтрак, получить патроны, получить гранаты!» – донеслось до нас. В танке Т-34 четыре человека экипажа. Один за кашей на всех побежал, другой за патронами, третий за гранатами. Получить-то мы успели, но не успели съесть эту кашу. Немецкий самолёт разведчик-корректировщик (мы его называли «Рама») дал наши координаты. Вновь налетели бомбардировщики – и давай в этот лес спускать бомбы. Солдаты бросились каждый в свою щель. Там, в щели, сожмёшься на дне в комок, голову вниз опустишь и сидишь.

Это была первая в моей жизни бомбёжка. Она мне показалась очень долгой. Земля сотрясается, песок сыплется, за шиворот засыпается. И только и слышишь – взрывы. Потом, чувствую, гарь пошла. Горит что-то. Видимо, наши танки. Через какое-то время всё стихло. И мысль такая вкралась мне в голову: «Наверное, я остался в живых один. Что же я буду делать?» Я вылез, стряхнул с себя песок, сел у своей щели, ноги вниз спустил, сижу. Никого не видно, густой противный дым всё застелил. Вдруг, слышу, кто-то тонким голосом кричит: «Помогите. Помогите…» На этот крик я и побежал. С разных сторон ещё люди выскочили, тоже побежали на голос. Подбегаем, смотрим, сидит около сосны старший лейтенант. А у него живот распорот: кишки выпали, и он их вставляет туда, запихивает, заправляет. Мы окружили его, человек 10–12, и не знаем, что делать. А он только и делает, что заправляет. Потом прибежали врач с фельдшером, положили лейтенанта на носилки и унесли. Мы смотрим по сторонам, а кругом ещё люди лежат. Те, кто не успел в эти щели вниз головой броситься. Старшине роты, хорошему, сильному человеку, разрубило осколком ногу. Пока его нашли, у него кровь уже не струёй шла, а медленно так сочилась, настолько много он её потерял. Такая вот была первая бомбёжка.

Тут же командир собрал нас по машинам и повёз в другой лес, чтобы нас «Рама» так быстро не нашла. Ближе к полудню к нам на самолёте прибыл первый заместитель командующего округом генерал Болдин. Это был первый советский самолёт, что мы увидели в небе в тот день. И последний. Мы всё дивились, что ни одного самолёта в воздухе. У всех вопрос: «Куда они делись? Мы же беззащитные!» Ведь ещё вчера их сколько было, самолётов! Весь день летали, с утра до вечера. Одни улетали, другие прилетают, кувыркаются. Их, наверное, больше сотни было. Но ни одного в небе теперь. Даже генерал прилетел на учебном самолёте. Зенитных средств у нас почти не было. И эта беззащитность с воздуха очень дорого нам обошлась в первый день войны. Немец сжёг нам все лёгкие танки, часть огнемётных. Остались только Т-34. За первый день в своём батальоне мы потеряли около 40% танков. Естественно, и личный состав сгорел.

До вечера немец бомбил нас ещё много раз, и мы без конца меняли места. Часа в 3 дня немец посчитал, что уже крепко нас потрепал. Но Болдин организовал встречный бой с танками немцев. Наш первый бой. Вначале появились немецкие мотоциклисты-разведчики с пулемётами. Мы их быстро обстреляли, и они ретировались. Потом на нас пошли танки. Наш первый бой 22 июня 1941 года шёл около 3 часов. Мы впервые вживую увидели немцев и их танки. Бой был коротким. Они думали, что бомбёжки нас полностью расстроят. Но нет. Мы немцев быстро танками раздавили, мало кому удалось уйти. Когда мы вылезли из танков, у нас все лица были в крови – обшивка внутри танка в нас мелкими кусочками отлетала. Кому-то глаз выбило, кому-то щёку расцарапало, мне осколок попал в переносицу.

После первого боя мы поняли, что могли бы смять немца. Потому что танки у него оказались слабее. Наш батальон был тяжелотанковый. У нас были танки Т-34, КВ-1 и КВ-2. Мы тогда десятка полтора немецких танков уничтожили. А остальные повернули и ушли. Посмотрели мы на эти немецкие танки, а они во многом уступают нашим: и по калибру пушек, и по броне, и по самой конструкции танка. Нам всё интересно было. Мы к танку, что на бок повален, подойдём и смотрим, как у него всё устроено. ...

Отгремели праздничные салюты и фанфары в честь Победы, которая 70 лет назад навсегда вошла в нашу историю. Теперь можно в более спокойной обстановке поговорить о другой приближающейся дате – 75-летии катастрофы июня 1941-го, которую по понятной причине так широко отмечать не будут.

Уроки 41-го года – тема особая, понять ее, объяснить с сегодняшних позиций очень сложно, почти невозможно. Может быть, нынешний глава государства поэтому и объявил перед Парадом Победы минуту молчания как дань памяти миллионам жизней, возложенных на ее алтарь…

Окопная правда

Мы все знаем, что победа нам досталась очень дорогой ценой. Об этом напоминают стихи и песни, кинофильмы и многочисленные памятники во всех, наверное, городах и селах России. Подсчитано и примерное число наших потерь, перевалившее за 27 миллионов жизней. По подсчетам военного журналиста Владислава Шурыгина, если бы по Красной площади парадным шагом прошли все погибшие на войне, это шествие длилось бы 19 суток подряд. Страшно. А еще обидно оттого, что наша «несокрушимая и легендарная» терпела тяжелые поражения. И стыдно, потому что вопреки многолетнему вранью она была готова к отражению внезапного нападения и встретила врага отнюдь не без оружия. У Красной армии перед войной было 25 784 танка, из них большинство в западных округах. Гитлер же смог собрать всего 3865 «Панцеров». И совсем не была наша армия обезглавленной: к 22 июня 1941-го в РККА насчитывались 680 тысяч командиров (в вермахте на тот же период – менее 148 тысяч офицеров).

Рассказать правду, окопную правду могли бы солдаты 41-го года, которые лицом к лицу встретили ту войну, ее жуткое начало. Они не дожили до дней, когда им было бы позволено открыто высказаться, но они свою правду передали в устных рассказах потомкам. Один из них – я, внук солдата Якова Степанова, рядового 28-й армии Юго-Западного фронта.

Солдат отступления

Мой дед – солдат отступления. Он не вкусил радости победы, не видел поверженного, отступающего или сдающегося в плен врага. В этом его суровая солдатская правда: отступать с боями, а иногда и просто – увы – драпать приходилось ему и его товарищам, отходя через Украину, Донбасс, Ростовскую область… Чудом выйдя из окружения под Харьковом, он участвовал в бесславном зимнем контрнаступлении под Ростовом. По чистой случайности не был раздавлен танком, когда полег почти весь их стрелковый батальон под поселком Маяки недалеко от границы с Украиной. Едва не умер от дизентерии, которую перенес на ногах, и от туляремии, наевшись с голодухи набранного в разбомбленном элеваторе зерна, зараженного грызунами.

Мой дед – однозначно не герой войны, тем более в навязанном политпропагандой понимании. Он и называл себя обидным словом «недобиток», а я по малолетству стеснялся его перед товарищами и одноклассниками, чьи деды либо геройски погибли или пропали без вести, либо завершали войну в Берлине, Праге, Вене. Его безыскусные рассказы-откровения после принятия на грудь боевых ста грамм были так непохожи на то, что вещали приглашенные в школу «настоящие» ветераны, увешанные с головы до ног медалями и значками.

А рассказывал дед Яша все время об одном и том же: об отступлениях и о «самострелах» – солдатах, которые сами себе наносили легкое ранение, чтобы уклониться от боя; о том, как сослуживцы, в основном украинцы, родом из оставляемых армией мест, предлагали за компанию с ними осесть на ближайших хуторах… Я спрашивал: «А если бы твой родной Удомельский район был под оккупацией, ты бы остался?». И дед, задумавшись, качал головой.

Он не писал «считайте коммунистом»

Боевых наград у него не было, лишь несколько ветеранских да юбилейных. Он всегда говорил по этому поводу, что рядовому да еще в 1941 году получить их было невероятно сложно, он и не стремился.

Дед положительно не тянул на героя: он не делал шага вперед, как это показывают в советских фильмах о войне, когда нужны были добровольцы, не бросался закрыть своим телом командира, не писал заявления «Прошу считать меня коммунистом». Он – тот середнячок из второй шеренги, незаметный и невзрачный, в не всегда выстиранной гимнастерке и пилотке «блином», никогда не любивший высовываться, предпочитая быть подальше от начальства и поближе к кухне. Он был солдатом второго эшелона, который является хребтом любой обороны, но очень часто оказывался вдруг впереди.

Рядовой Степанов не был ни трусом, ни предателем и всегда добросовестно выполнял поставленные задачи: замерзал на посту холодными даже летом ночами во враждебной калмыцкой степи, под палящим солнцем рыл в Сальских безводных солончаках окопы, умирал от жажды, выживая «любой ценой», чтобы обезвоженным и завшивленным вступить в неравный бой и снова менять позиции, отходя все дальше на восток. Свою пулю в правую руку, которая с тех пор навсегда потеряла способность сгибаться, он получил, обороняя левый берег реки Маныч, приток Дона.

Повзрослев и оторвавшись от приторно-сладкой «титьки» советской пропаганды, я мысленно дал слово давно почившему деду найти причины его страшных поражений, чтобы воздать должное ему и его сослуживцам – солдатам 1941-го, с честью выполнявших свой воинский долг перед забывшей их Родиной.

Немцы действительно были подготовлены к войне лучше нас. Сегодня это признают практически все. И им очень помогало то, что впереди них шел вал слухов и страшилок, что-де немец может все – почти как в Первой мировой, а наша пропаганда в это же время призывала германских пролетариев повернуть оружие против собственной буржуазии. Такая каша в головах советских солдат и командиров плюс наступательный порыв немцев позволили вермахту создать хороший задел 1941–1942 годов, результатом которого стали огромные территориальные и людские потери Красной армии. Это неприятный и долго скрываемый факт, который необходимо изучать и объяснять.

Выбор вынужденный, но верный

Объяснение надо начинать с признания грубейших стратегических ошибок, допущенных советским военным и политическим руководством. Причем главный просчет был в сфере духовно-идеологической. Выстроенная на идее марксизма-ленинизма конструкция зашаталась при первой серьезной проверке войной. Советская пропагандистская машина, успешно работавшая в годы Гражданской войны на разжигании братоубийственной бойни и обещании скорого построения рая на земле, оказалась неспособной противостоять внешней агрессии. С толку был сбит не только сам народ, но и его руководители, ведь на протяжении двух предвоенных лет немцы объявлялись надежными партнерами и «верными союзниками», а до этого «советские СМИ представляли фашизм как враждебную социализму последнюю стадию капитализма» (А. Окороков. «Особый фронт»).

Разработчики бредовых коминтерновских идей словно не знали, что поход на восток Гитлер начал под знаменами и лозунгами построения социализма для избранной нации в отдельно взятой стране и немцы «клевали» на эту наживку со всей арийской серьезностью.

Советские же коммунисты предпочитали строить рай сразу на всей земле, не размениваясь на мелочи. Русскому народу, потерявшему благодаря прилагаемым адским усилиям большевиков свою ментальность и ставшему советским, на первом этапе войны было предложено защищать не Россию, а «нашу советскую Родину», «первое в мире государство рабочих и крестьян», «колыбель революции» – разница, к сожалению, до сих пор не всеми нашими согражданами усваиваемая.

Немцы же с началом оккупации позиционировали себя освободителями народов СССР от ига комиссаров и жидов-большевиков, открывая при этом закрытые и оскверненные коммунистами храмы. И их усилия, направленные на прекращение оказания вооруженного сопротивления нацистам, имели определенный успех, особенно на первых порах. Понимая, что идеологически проигрывает, Сталин метался – то публично отказавшись от всех оказавшихся в плену советских граждан, назвав их предателями, то обратившись к близким и понятным русскому человеку героям и образам: Александру Невскому, Русской православной церкви. В конце концов он сделал единственно правильный выбор.

Претерпевший до конца

Можно, конечно, ссылаясь на отсутствие живых свидетелей, с ходу отвергать все доводы о причинах поражения в 1941 году, но окопная правда тех солдат не умерла, не зарыта вместе с ними в могилы, не закрыта в спецлечебницах для инвалидов войны. К концу войны от Красной армии образца 1941 года не осталось и следа: одетая почти что в царскую форму с погонами, получившая благословление патриарха, вдохновленная «образом наших великих предков», она сотворила чудо. В советских людях, снова ставших русскими, проснулось усыпленное большевиками свойство сопротивляться лютому и коварному врагу. Появились и славные дела: одна за другой победы под Сталинградом, на Курской дуге, в Белоруссии, Будапеште, Берлине, Праге, Маньчжурии.

Мой негероический дед – солдат 41-го года жил, не отступая от правды. Он не стал перебежчиком, предателем или «самострелом». Не продавался за фальшивые ценности, жил, не размениваясь на мелочовку, до конца дней оставаясь верным своей солдатской правоте, претерпев все выпавшие на его долю передряги и невзгоды, сохранив честное имя. И поэтому в итоге оказался победителем.